Джеймс Эбботт Макнейл Уистлер: кого и почему готова ужалить бабочка
Джеймс Эбботт Макнейл Уистлер вошел в историю искусства как художник, который превратил собственную биографию в тщательно выстроенный спектакль. Он любил эпатировать публику, спорить с критиками и окружать себя ореолом загадочности. Однако за образом надменного денди скрывался чрезвычайно работоспособный мастер, последовательно отстаивавший самостоятельность живописи и право художника не подчиняться ожиданиям зрителей.
Эдгар Дега, знавший Уистлера лично, однажды заметил, что тот «любит окутывать себя тайной, как плащом, а затем выходить в нем и фотографироваться». Эта характеристика точно передает противоречивость его натуры. Уистлер был американцем, большую часть жизни прожившим в Европе, уроженцем Массачусетса, объявлявшим себя южанином, театральным провокатором и одновременно человеком, фанатично преданным работе.
Именно такие парадоксы лежат в центре книги Дэниела Сазерленда «Наследие Уистлера». Профессор истории Арканзасского университета уже обращался к судьбе художника в биографии «Уистлер: жизнь ради искусства», опубликованной в 2014 году. В новом исследовании он продолжает попытку отделить реальные факты от легенд, созданных как недоброжелателями, так и самим Уистлером. Подробный разбор этой книги и личности художника представлен в материале о Джеймсе Эбботте Макнейле Уистлере и его художественном наследии.
Будущий живописец начинал не с художественной школы. В 1850-х годах он поступил в военную академию Вест-Пойнт, где прежде учился его отец. Позднее Уистлер рассказывал, что был отчислен из-за провала по химии, сопровождая эту историю шуткой: если бы кремний действительно оказался газом, он стал бы генералом. Сазерленд указывает, что причин для ухода было больше, а знаменитая версия, вероятно, тоже стала частью мифологии, которую художник сознательно поддерживал.
В искусстве Уистлер стремился передать не столько предметный мир, сколько его настроение, ритм и звучание. Поверхность его произведений кажется подвижной: контуры растворяются, цветовые отношения мерцают, а изображение словно колеблется между явью и воспоминанием. Особенно ярко это проявилось в пейзажах Темзы, которые художник называл «ноктюрнами». К числу наиболее известных примеров относится «Черное и золотое: падающая ракета», написанная около 1875 года.
Рассматривая картины Уистлера, важно помнить, что их необычная туманность не была следствием небрежности. Художник сознательно отказывался от литературного повествования и стремился к музыкальной организации полотна. Он мог называть произведения «симфониями», «аранжировками» и «ноктюрнами», подчеркивая, что живопись должна воздействовать подобно музыке — через цвет, паузы, темп и гармонию.
Особенно резко Уистлер отстаивал это убеждение в конфликте с английским критиком Джоном Рёскином. Увидев «Черное и золотое: падающая ракета», Рёскин заявил, что перед ним всего лишь «ведро краски», выплеснутое в лицо публике. Уистлер воспринял высказывание как оскорбление и подал на критика в суд. Процесс завершился формальной победой художника, но финансово оказался для него разрушительным.
Позднее Уистлер вновь вернулся к этой истории в книге «Изящное искусство создавать себе врагов», опубликованной в 1890 году. Он язвительно заметил, что жизнь среди картин еще не превращает человека в живописца: иначе полицейский, дежурящий в Национальной галерее, мог бы с таким же правом называть себя художником. Для Уистлера спор был не только личной ссорой, но и защитой принципа: критик может оценивать искусство, однако не должен подменять собой творца.
Сазерленд также разбирает ранние биографии Уистлера, созданные Джозефом и Элизабет Пеннелл. Исследователь считает, что авторы нередко допускали фактические ошибки, искажали цитаты и представляли свои интерпретации как достоверные свидетельства. Дополнительные трудности возникали из-за ограничений, установленных невесткой художника Розалиндой Бирни Филип, которая запрещала публиковать некоторые письма Уистлера.
Так формировался образ человека, который будто бы жил ради скандала и славы. Но искусство Джеймса Уистлера, анализ которого требует большего внимания к его эстетическим принципам, не сводится к эксцентричности автора. Его интересовала автономия художественного произведения, независимость цвета и способность живописи существовать без обязательного сюжета. Провокации становились способом привлечь внимание к этим идеям, а не самоцелью.
Личная эмблема художника — бабочка с жалом — выразительно передавала его характер. Бабочка обозначала легкость, изящество и тонкость, а жало напоминало о готовности отвечать на нападки. Уистлер будто предупреждал зрителя: красота его искусства не означает покорности. Он мог быть утонченным и агрессивным одновременно, превращая публичный конфликт в продолжение художественной программы.
Сегодня интерес к его наследию поддерживают выставки, научные исследования и новые биографии. Вопрос о том, можно ли картины Уистлера купить для частной коллекции, остается актуальным для ценителей искусства: оригинальные работы художника крайне редки и обычно появляются на крупных международных торгах. Гораздо доступнее графика, авторские эстампы, каталоги выставок и качественные репродукции, позволяющие изучать его композиционные решения.
Не менее устойчив интерес к литературе о мастере. Тем, кто хочет разобраться в его эпохе, эстетике и конфликтах, нередко требуется книга о Джеймсе Уистлере купить которую можно в специализированных книжных магазинах или на площадках, посвященных истории искусства. Такие издания помогают увидеть за эффектной маской профессионала, который много работал, внимательно строил карьеру и последовательно формировал собственный художественный язык.
В массовой культуре образ Уистлера оказался менее убедительным, чем его живописное наследие. Сазерленд вспоминает комические интерпретации художника, в том числе появление персонажа в «Летающем цирке Монти Пайтона», где миниатюрного Уистлера сыграл высокий Джон Клиз. Неудачным примером стала и двухцентовая американская марка 1940 года с карикатурно трактованным портретом живописца.
Тем не менее Уистлер продолжает волновать зрителей именно потому, что его фигура не укладывается в простую формулу. Он одновременно защищал чистоту искусства и активно создавал собственный публичный образ, презирал поверхностную славу и умел пользоваться скандалом, стремился к гармонии и постоянно вступал в конфликты. Его бабочка действительно была готова ужалить — прежде всего тех, кто пытался свести сложное искусство к удобному ярлыку.